Гоббс Левиафан.
Чудовище Левиафан несколько раз упоминается в Ветхом Завете; подробный портрет его дан в Книге Иова (40, 41), где Бог, задавая Иову риторический вопрос, сможет ли тот справится с Левиафаном, говорит ему: «Клади на него руку твою и помни о борьбе: впредь не будешь» (40,27). И далее: «Не умолчу о членах его, о силе и красивой соразмерности их. Кто может открыть верх одежды его, кто подойдет к двойным челюстям его? Кто может отворить двери лица его? Круг зубов его – ужас; крепкие щиты его – великолепие…»(41. 4-6)
Между сообществами животных и государством существует принципиальное различие в принципах организации. Сообщество животных предполагает либо специализированную дифференциацию своих членов (как в сообществе упоминаемых Гоббсом общественных насекомых), либо организацию родового типа с доминирующим вожаком. Если в первом случае говорить о власти, вероятно, не приходится, то во втором она основана на индивидуальных преимуществах одной особи. В сообществе бабуинов или в волчьей стае вожак – самая сильная особь, но именно потому, что власть его основана на силе, он никогда не сможет стать вожаком сколько-нибудь значительного количества животных – для этого его преимущество над другими особями недостаточно велико (волчья стая, описанная Киплингом в «Маугли», с ее «советом стаи» и политическим лидером Акеллой есть «анимализация» человеческой социальной среды). Правда, форма власти, основанная на различии индивидов, существует и у человека (Гоббс называет ее «отеческой властью»), но оправдана она лишь в пределах отдельной семьи. В отличие от сообществ животных, основанных на неравенстве, государство основано как раз на равенстве и, следовательно, образца для себя в природе иметь не может.
Почему Гоббс называет государство «Левиафаном»? Мне кажется, что этим названием Гоббс подчеркивает как его разумное внутренне устройство (см. выше о «соразмерности членов»), так и внешнюю мощь. Кстати, именно этот аспект (а не, скажем, коллективную разумность человеческого объединения) подчеркивает Маяковский в стихах о партии: «Если в партию сгрудились малые, сдайся враг, замри и ляг // Партия – рука миллионопалая, сжатая в один громящий кулак».
Гоббс выбирает «ужасное» имя «Левиафан» для названия государства (и своей книги) потому, что совокупный человек-государство имеет все те же пороки, что и отдельный индивид, но обладает несоизмеримой с ним мощью. Его отношение с другими «левиафанами» представляет собой точную копию взаимоотношений между людьми до установления государства. Этот Левиафан – отнюдь не организм, состоящий из разнообразных по своему строению органов и тканей (уподобление государства человеческому организму характерно, скорее, для Платона и средневековых компендиумов с их разделением людей на oratores, bellatores laboratores (молящихся, воюющих и работающих), а более примитивная, и в каком – то смысле более современная аналогия, представляющая собой физическое тело, состоящее из подобных друг другу атомов.
Идеи Гоббса действительно многократно осуждались в дальнейшем, но сомнению подвергалась не сама идея договора, а, скорее, его условия. Ведь идея оговора у Гоббса парадоксальна: подданные договариваются не с властью, а друг с другом, т.е. власть является не стороной этого договора, а его объектом. Но, установив власть, подданные не могут не передоговориться, ни оспорить ее решения, сами превращаясь в пассивный объект этой власти. Современная концепция договора предполагает как раз договор с властью, получающей свои полномочия в обмен на некие обязательства.
Еще один важный момент Левиафана: как пишет Гоббс, человека отличают от животного государство и речь. Можно, конечно, возразить, что и у животных есть нечто в этом роде: свои объединения и свои «языки». Но, если государство, организованное людьми, отличается от сообществ животных (об этом – выше), то и человеческая речь должна иметь соответствующее отличие от «языков», используемых животными. И Гоббс находит это отличие, которое одновременно является и сходством, приближающим речь к государству. Это отличие и сходство может быть выражено понятием «условность». Поведение животного, обозначающее агрессию, страх, подчинение и т.п. едва ли можно назвать «условным» - оно слишком глубоко укоренено в физиологии животного. Другое дело слова, из которых состоит речь: слово «слон» не больше похоже на слона, чем, скажем, «elephant» - то и другое просто метки, которыми люди договорились обозначать определенный объект. Абстрактно говоря, четыре буквы, из которых состоит слово «слон» имеют не больше прав представлять слона, чем четыре буквы, из которых состоит слово «муха», но на их стороне – традиция, в основании которой лежит договор, подобный тому, который люди заключили в отношении политической власти, передав всю ее полноту лицу, которое, опять же абстрактно говоря, не имеет никаких личных преимуществ по сравнению с остальными людьми. Власть суверена абсолютна, но и власть слов также абсолютна: если я, не оговорив это специально, буду словом «слон» обозначать объект «муха», то я, по Гоббсу, совершу одно из преступлений против речи, разрушая пространство взаимопонимания, без чего невозможно человеческое общество. Если для Платона образцом для его идеального государства служило сообщество насекомых, т. е. природная сфера, то для Гоббса – человеческий язык, т.е. сфера культуры.
